Мақола муаллифи болалик даврларидаги китобхонлик маданияти, қиш кунларининг қорли-қировли оқшомларида овоз чиқариб ўқиш каби ўзига хос анъаналар шаклланганлигини ғурур билан тилга олиб ўтади. Шунингдек, ўзбек халқ эртаклари ва XIX – XX асрларда араб ёзувида литографик усулда нашр этилган китоблар, Ўрта Осиё халқлари достонларидаги афсонавий ва ярим афсонавий қаҳрамонлари – «Aлпомиш», «Гўрўғли», Рўстам, Суёвуш, Чингизхон, Амир Темур ва бошқалар тўғрисида кўплаб ҳикояларни ўқиб дунёқарашлари кенгайиб борганлигини, ота-онаси томонидан вақти-вақти билан сотиб олинган Ойбекнинг «Навоий», Асқар Мухторнинг «Опа-сингиллар» романлари, Ғафур Ғуломнинг «Шум бола» қиссалари, Мухтор Авезовнинг «Абай йўли» романининг ўзбекча таржималарини ўқиб йиғилган китоблардан оилавий кутубхонанинг шаклланганлигини ва китобга бўлган муҳаббатнинг пайдо бўлганлигини айтиб ўтади.

Всем в детстве мамы читают вслух сказки. И происходит это обычно в зимние вечера. В Ташкенте летние вечера во двориках на открытом воздухе с тусклым освещением, с нависшими прямо над тобой крупными звёздами не очень-то располагают к чтению. Зимой же, пока мы были маленькими, мама после трудового дня (а работала она директором детского дома, в который назначена была летом 1941 года, сама его организовывала, как говорится, «с нуля» в разгар эвакуации тысяч детей из западных районов страны), после приготовления ужина на очаге или примусе, уборки и стирки садилась читать нам книжки. Это были узбекские народные сказки и так называемые «народные книги», изданные в XIX-XX веках литографским способом на арабской графике, - различные истории о многочисленных подвигах легендарных и полулегендарных героев эпосов среднеазиатских народов - «Алпомиш», «Кёроглы», о героях Афрасиабе, Рустаме, Сиявуше, Парвизе, Исфандияре, Александре Македонском, Чингизхане, Амире Темуре и других. Помню, сестра читала нам, младшим, русские народные сказки, «Повесть о настоящем человеке» Б.Полевого. Было до слёз жалко Алексея Мересьева, лежащего в лесу на снегу с перебитыми ногами (в книге имелся такой рисунок) и с каким ликованием узнал о его чудесном спасении. «Муху- цокотуху» К.И.Чуковского выучил наизусть на слух. Вполне возможно, что книжка эта была издана узбекским республиканским издательством - Корней Иванович в годы войны проживал в Ташкенте. Произведения на узбекском и русском языках постоянно перемежались в сознании, поэтому на слуху рядом с узбекскими были и русские слова. И когда пришло время идти в школу, меня отдали в школу с русским языком обучения.

Телевизоров, компьютеров и Интернета не было, и чтение приветствовалось в каждой семье. Читать книжки самостоятельно начал довольно поздно, в классе 2-3-м. Это были сказки Андерсена, Братьев Гримм и Перро, рассказы и сказки Бажова, Бианки, узбекские и русские народные сказки. В девять лет записался в районную библиотеку. Руководил моим чтением библиотекарь дядя Петя, маленький человечек с горбом и бледным лицом. С 1957 года библиотеки и книжные магазины перешли на открытый доступ к литературе, были убраны прилавки; мы сами стали выбирать себе книжки. Отец, школьный учитель узбекского языка и литературы, со второго класса оформлял мне годовую подписку на узбекские и русские журналы и газеты «Гулхан», «Мурзилка», «Ленин учкуни» («Ленинская искра»), «Пионерская правда»; с класса 7-8 перешёл на «Комсомольскую правду». Тогда с 11-12 до 15-16 лет многие из моих сверстников прочитали важные для формирования характера мальчика и мужчины книги Шарля де Костера «Тиль Улиеншпигель» (пепел Клааса стучится в наши сердца), «Три мушкетёра» и другие романы А.Дюма (девиз «один за всех и все за одного», являлся основой в выработке правильных критериев мужской дружбы и отношения к женщине), Л.Стивенсона «Остров сокровищ» (выработка в себе негативного отношения ко всякого рода пиратам и «пиратству»), Д.Дефо «Приключения Робинзона Крузо»(школа выживания), М.Твена «Том Сойер» и «Гекльберри Финн» (воспитание мальчика и мужчины в мальчике), повести и романы Вальтера Скотта, Вольтера, Майн Рида, Луи Буссенара. Читали то, что было в библиотеке и появлялось в продаже. А издавались в то время на русском языке в сборниках и собраниях сочинений произведения всех известных писателей 19-20 столетий. На нашей и параллельной с нами улицах от соседей к соседям, из семьи в семью переходили произведения Ремарка, Бальзака, Стендаля, Флобера, Гюго, Диккенса, Мопассана, Роллана, Драйзера, Лондона, Конана Дойля, Жюля Верна, Герберта Уэллса, «Легенды и мифы Древней Греции» в пересказе А.Н.Куна. Дабы я не растерял свою идентичность в море европейской литературы на русском языке, отец постоянно приносил мне из своей школьной библиотеки произведения Навои, Фирдоуси, Бобура, стихи и прозу узбекских писателей. Сегодняшним представителям атомизированного общества гигантских мегополисов трудно понять этот феномен «коллективного чтения». Но так было. И телевизор ходили смотреть коллективно к тем соседям, у кого он был, свадьбы и похороны проводили вместе, коллективно чистили арыки с проточной водой, в которой кишели мальки рыб и лягушек (какая была экология!?), дворы и улицы во время весенних хашаров (субботников).

Домашняя библиотека складывалась у меня на глазах из книг, что время от времени покупали родители - роман Айбека «Навои», Аскада Мухтара «Сёстры», сборники стихотворений Гафура Гуляма, Хамида Алимджана, Зульфии, переводы на узбекский язык романа Мухтара Ауэзова «Путь Абая», произведений А.С.Пушкина, М.Ю.Лермонтова, А.П.Чехова. Преемственность в собирании домашней коллекции книг продолжили уже мы с супругой: кроме беллетристики это историческая и гуманитарная книга, специальная психологическая литература.

В 1960 г. вышел в свет роман расстрелянного в 1938 г. и реалибилитированного в 1956 г. классика узбекской литературы, первого узбекского романиста Абдуллы Кадыри «Минувшие дни». Этот и другие романы А.Кадыри были прочитаны родителями ещё в момент их первого издания в 20-30 годы. Мама возмущалась половинчатостью решения властей: почему так много изъятий из прежнего текста, почему не переиздают его публицистику, другие романы, его памфлеты и фельетоны? Почему не переиздают казнённых вместе с А.Кадыри поэтов Абдулхамида Чулпана, Абдурауфа Фитрата, репрессированных и погибших в лагерях Усмана Насыра, Боту, Эльбека? Как-то мама принесла книжку стихов Анны Ахматовой (также проживавшей некоторое время в эвакуации в Ташкенте. Именно тогда она произнесла фразу, ставшую в её устах высочайшей оценкой духовности народов древней земли Турана - Туркестана: «Только в Ташкенте я по-настоящему поняла, что такое человеческая доброта»). Помню как мама с отцом читали и комментировали стихи. В процессе обсуждения назывались также имена Зощенко и Сейфуллиной. Помню некий укоризненный тон в их голосах. Понял всё только годы спустя, уже во время учёбы в институте: это они осуждали и иронизировали над постановлением ЦК ВКП (б) «О журналах «Звезда» и «Ленинград», в которых несправедливо критиковался «упадочнический и мелкобуржуазный характер» творчества А.Ахматовой, М.Зощенко и Л.Сейфуллиной. Вспоминается еще такой эпизод, связанный с культурой чтения, пониманием и интерпретацией текста литературного произведения и его контекста. Июнь 1966 г., отец в законном отпуске, сидит в тени под сводами своего любимого виноградника, пьет зелёный чай, обливаясь потом и вытирая его платочком с шеи и лица. Приходит мама с работы и с ходу вручает отцу тоненькую книжку рассказов под общим названием «Четки из черешневых косточек», проживавшего неподалёку от нас известного узбекского поэта и прозаика Гафура Гуляма (1903-1966), со словами: «Вот почитайте, посмеялся-таки сосед Ваш на старости лет над строем-то нашим, не пожалел заряд своего тонкого сарказма (как это он умеет делать), отвесил так отвесил оплеуху.., рассказ «Хасан-кайфий» почитайте». Отец принялся читать, приговаривая: «Хорошо, хорошо проехался…». Отец в августе вышел на работу и, оставшись как-то один дома, я снял с полки эту книжку и мгновенно проглотил этот рассказ. Речь в нем шла о том, как один сапожник по прозвищу «Хасан-кайфий» (здесь слово «кайфий», если быть точным, употреблено в смысле «гедонист», «эпикуреец», человек проводящий жизнь в уединении и безмятежности духа, в удовольствиях и наслаждениях), соорудив на Чорсу-базаре треножник из палок и накрыв его старым паласом, сидел и сапожничал. Особенность его деятельности на этом поприще заключалась в том, что каждый день, как только набиралось у него денег на кувшинчик вина, кусок баранины, лепешку, лук и морковь, он тут же прекращал принимать заказы и кто бы как бы его ни просил починить обувь, был непреклонен, если даже приходили из дворца самого хана подправить туфельку принцессы. Он выходил из своего «шатра», завязывал узелок на паласе и, приговаривая «чтоб ум мой всегда был в действии, а руки в труде», шел делать покупки. Придя домой, он разводил огонь в очаге, наливал в казан воды под завязку, клал мясо, морковь и лук и на низком огне долго-долго варил себе шурпу, подсыпая время от времени различные специи. Выжимал сок граната в большую пиалу и водружал туда свечу, от чего вся комнатка наполнялась темно-красным светом. А сам в это время читал рубаи Омара Хайяма, стихи Рудаки и Алишера Навои, запивая все это душистым и терпким вином от среднеазиатской лозы. Однажды зашел к нему на огонек переодетый простолюдином и прикинувшийся иностранцем падишах этой страны. Хасан-кайфий встретил гостя по всем правилам восточного приличия, налил ему шурпы, выпили они по две чарки. И стал гость расспрашивать обо всех сторонах жизнь в государстве: как и чем живет народ, не бедствует ли, не обременен ли непомерными налогами и всяческими несправедливостями, не угнетают ли его фискальные службы разных мастей, чиновники и бюрократы, не разворовывают ли они казну, что говорит народ о своем о своем падишахе? Хасан-кайфий сразу сказал что большой политикой не интересуется и никаких суждений по поводу властей высказать не может. Но «иностранец» подступал к нему и так, и эдак, и с той, и с этой стороны. Наконец, Хасан не выдержал и разоткровенничался не на шутку, не стесняясь в выражениях, освятил в нелицеприятной форме открытым текстом все интересующие гостя вопросы. К счастью, все это осталось для Хасана без последствий, падишах проявил на этот раз благородство.

В рассказе не было ни слова о советском строе и советской идеологии. Что имели в виду родители, когда говорили о тонком сарказме, насмешке Г.Гуляма, о пощечине строю? И если здесь был какой-то намёк на окружающую меня действительность, то почему до меня не доходит этот скрытый смысл? Суть разговора родителей оставалась для меня неразгаданной долгие годы. Лишь в конце 80-х начале 90-х годов прошлого века, когда в советском лексиконе появились выражения «авторитарный строй», «подлинная свобода слова», «разделение властей», «4-я власть», «тоталитаризм» и другие, я стал понемногу проецировать дух своего времени на тот разговор родителей и содержащийся в них оценивающий свое время смысл, на рассказ Г.Гуляма и его главного героя. И главным, что я понял, было то, что в тех условиях среднеазиатской феодальной действительности, в условиях авторитарнейше-деспотического режима личной ханской власти, в руках которого была сосредоточена и законодательная, и исполнительная, и судебная власти и который при доносе о малейшем посягательстве кого-нибудь на установленный им порядок двумя хлопками ладоней и восклицанием «жаллод» («палач») выносил смертный приговор любому, в этих невыносимых условиях Хасан-кайфий являет собой высокий образ внутренне свободного человека. В нем нет боязни не то сказать, не то сделать, его не удручают мысли о личной безопасности. Он не знает страха и может отказать самой принцессе.

Для понимания того что имели в виду родители, проанализировавшие рассказ, важен учёт того времени, когда он был написан и опубликован. Выражаясь языком моей школьной учительницы русского языка и литературы Анны Борисовны Кобленц, бывшей узницы концлагеря Бухенвальд, «связь произведения с современностью». А написан и опубликован рассказ на временном отрезке пика торжества диктатуры коммунистического режима, безраздельного господства тоталитарных методов управления обществом на всех уровнях, в условиях борьбы с тунеядством, когда людей судили за неучастие в общественном производстве, в разгар пропагандистского угара по поводу воспитания всесторонне развитого молодого поколения  в  духе каждого пункта «Морального кодекса строителя коммунизма», в условиях полного  отсутствия каких-либо свобод (слова, печати, собраний, шествий, волеизъявления). Но куда, спросите  Вы, смотрела цензура? Она смотрела на фигуру Г.Гуляма, авторитет которого, как советского поэта, был непререкаем. Никто из цензоров и редакторов не спроецировал слова откровений Хасана-кайфий на окружающую их действительность.

Как писал выдающийся  русский  литературовед и культуролог М.М. Бахтин: «Сам автор и его современники видят, осознают и оценивают прежде всего то, что ближе к их сегодняшнему дню. Автор – пленник своей эпохи, своей современности. Последующие времена освобождают его из этого плена… Произведение литературы… раскрывается прежде всего в дифференцированном единстве культуры  эпохи его создания, но замыкать его в этой эпохе нельзя: полнота его раскрывается только в большом времени… Смысловые явления могут существовать в скрытом виде, потенциально и раскрываются только в благоприятных для этого раскрытия смысловых культурных контекстах последующих эпох». Литература не публицистика, где по законам жанра всё обо всем говорится прямо, здесь действуют другие законы. Произведение находит отклик и понимание в душе только того, кто готов к его восприятию. А это зависит от уровня его индивидуальной культуры, знаний, образования, стиля, способов мышления, уровня понимания взаимосвязи времен и явлений. Многие из современников Г.Гуляма были готовы к такому восприятию и пониманию…

Кроме упоминавшихся «народных книг» на арабской графике в доме имелся бабушкин рукописный Коран, обёрнутый в парчёвый платок и хранившийся в сундуке, на котором сама бабушка и спала. Выниманию Корана из сундука и его чтению обязательно предшествовал ритуал омовения и чтения молитв. Отец часто читал «Хамсу» - «Пятерицу» (сборник из пяти поэм) Алишера Навои. Книга была издана в Ташкенте в 1939 году в латинской графике. Дело в том, что с 1930 года узбекская графика была переведена с арабской (которой пользовались с середины VIII века, а до этого с V века до н.э. в обиходе было парфянское, согдийское, хорезмийское, древнетюркское, ферганское письменности на арамейской графической основе) на латиницу, а с 1940 года на кириллицу. Сегодня в стране вновь осуществляется переход на латиницу. По аналитическому замечанию современного ныне покойного ученого-лингвиста Азиза Джураева, «каждый раз при переходе на другую письменность и орфографию возникал конец одного текстового сообщества с исчезновением текстуальной памяти, и начало нового текстового сообщества с порождением новых текстовых традиций и текстуальной памяти». В то время мы всего этого не знали, читали изданные на кириллице книги на узбекском и русском языках. В 15 лет купил у сверстника трёхтомник А.С.Пушкина, произведения которого открыли передо мной мир русской литературы. Вскоре были приобретены новенькие двухтомники М.Ю.Лермонтова и Н.В.Гоголя. С тех пор приобретение книг в дом не прекращалось. До поступления в институт были прочитаны повести и романы «Ася», «Вешние воды», «Новь», «Отцы и дети», «Дворянское гнездо» И.С.Тургенева, «Белые ночи», «Неточка Незванова», «Униженные и оскорблённые», «Бедные люди», «Подросток», «Идиот», «Преступление и наказание» Ф.М.Достоевского, «Война и мир» и «Анна Каренина» Льва Толстого, «Обыкновенная история» И.Гончарова, рассказы А.П.Чехова, трилогия М.Горького «Детство», «В людях», «Мои университеты», повести и рассказы А.Н.Куприна и И.А.Бунина, с особой любовью читал всё, что писал Чингиз Айтматов. В институте не всегда успевал читать произведения, требуемые по программе истории русской и зарубежной литературы. Зато перечитал переходившие из рук в руки книжки стихов С.Есенина, А.Ахматовой и даже напечатанный на папиросной бумаге «самиздат» - стихи Л.Гумилёва, А.Тарковского и «Собачье сердце» М.А.Булгакова. А также модных тогда Э.Хемингуэя, Дж. Стейнбека, Дж. Сэлинджера. Часто время после полудня до вечера проводил за чтением специальной и другой гуманитарной книги в Исторической библиотеке на Маросейке. Годы аспирантуры прошли в 3-ем зале ныне Российской Государственной библиотеки.

Время Великого Чтения новейшей публицистики и разрешённых к печати «в период гласности и перестройки» написанных ранее произведений А.Солженицина, В.Шаламова, Ю.Трифонова, В.Гроссмана и многих, многих других началось у меня со знакомства с «Мастером и Маргаритой» М.А.Булгакова. Запомнил этот эпизод потому, что книжка была дана мне для прочтения только на одну осеннюю ночь 1987 года коллегой по кафедре библиотековедения в Ташкентском институте культуры. Наверно поэтому навсегда Маргарита стала ассоциироваться у меня с обликом красивой, высокой и стройной коллеги, которую звали Валентина Владимировна Брежнева, сегодня она профессор Санкт-Петербургского института культуры.

Всё это было до «электронной революции» в книжном деле и чтении. Сегодня возможности получения, сбора, обработки, чтения и усвоения информации и знаний неизмеримо возросли. При необходимости всегда можно совместить чтение с печатного листа и с экрана монитора. Но память сердца сильней, и нет ничего лучше, чем уединиться где нибудь с любимой книжкой, окунувшись в иное время...

Время моего поколения стремительно уходит, новые поколения не знакомы с реалиями недавно бурлившей жизни. И в этой связи есть одно, на мой взгляд актуальное, предложение: чтоб не прервалась связь времён и новые поколения читателей лучше понимали ушедшие времена, впредь произведения авторов последних ста лет издавать обязательно с литературоведческими и историко-биографическими предисловиями, с подробными реальными комментариями.